«Наша семья была многочисленной, чего нельзя было сказать о доходах моих родителей. Зарплаты были маленькие, что до сих пор ума не приложу, как удавалось сводить концы с концами, не имея своей домашней скотины, кроме кошки. Та тоже требовала еды и вечно терлась под столом о ноги отца, точно зная, что эти ноги никогда не отшвырнут, и всегда что-нибудь достанется из тарелки в знак благодарности. Эта порода всегда безошибочно определяла среди множества пар ног обладателя самого доброго сердца.
В день зарплаты родители по традиции приносили конфеты (карамельки в фантиках и знаменитые подушечки) или пряники. Вся эта вкуснятина делилась поровну между всеми. Мы, как всегда, с удовольствием быстренько все поедали каждый свою долю, а отец свою долю оставлял на определенное время. И это время иногда наступало неожиданно для нас в виде приятного сюрприза к чаю или маленького поощрения.
Несмотря на то, что в доме полно народа и часто бывали посетители музея, отца можно было застать в задумчивости. Мы росли и у каждого из нас были свои интересы и, как правило, далеки от интересов отца. У него всегда был особый взгляд на окружающий мир, в политике, в литературе, искусстве и т.д. Мы были читающей семьей. Отец с детства прививал в нас любовь к книге. Вечерами после ужина наш дом напоминал читальный зал. А перед сном мы ложились в свои кроватки, выключался свет или гасилась керосиновая лампа (в селе долго не было электричества) и в темноте все слушали очередную радиопостановку. Раньше, до телевидения, по радио была рубрика «Театр у микрофона». Мы прослушивали практически все спектакли.
Часто чувствовалось, как отцу хотелось поделиться своими впечатлениями, но мы не были готовы к адекватной беседе в виду своей молодости или занятости. У него были глаза художника, душа поэта и аналитический ум. На маме был весь наш дом и музей. Она за день так изматывалась, что ей лишь бы дойти да кровати, и ей было не до «философских» бесед. Одни ведерные кастрюли чего стоят, не считая огорода, заготовки дров и наши, всегда отменные, аппетиты растущих детей. Сейчас, с «высоты» прожитых лет, я понимаю, как маме было тяжело, а отцу временами было очень одиноко, как это часто бывает с талантливыми людьми... Папа с мамой всегда участвовали и привлекали меня в самодеятельных спектаклях организованной местной интеллигенцией и ездили по соседним деревням и селам в санях зимой, где нас с премьерой ждали с нетерпением. Клубы были всегда переполнены. Мне очень нравилось, как отец после ужина всегда хвалил маму за вкусную еду".

«Я никогда не видел отца праздно сидящим, тоскующим и не знающим, чем заняться. Он всегда что-то делал, мастерил, сидел за письменным столом и что-то писал. Много читал, зачитывая иногда нам вслух наиболее интересные мысли и выдержки авторов. Легко перемещался в пространстве пружинистой походкой. Меня иногда брали на экскурсии со студентами по красивейшим и памятным местам поэта Иванова, и не раз слышал мольбы молодых людей присесть и отдохнуть. Экскурсии были более 10 км по пересеченной местности. В конце походов многие падали от усталости во дворе музея, а по отцу не было видно и намека на утомленность, несмотря на свои шесть десятков. Интересно рассказывал даже об обыденных вещах, а про родной край и жизнь народного поэта мог говорить вечно и захватывающе.Наша жизнь в селе Слакбаш проходила (особенно в летний экскурсионный период) среди приезжавших в музей писателей, поэтов, артистов, художников, ученых разных мастей и рангов. Все они останавливались у нас, т.к. в селе не было гостиницы. Приезжих студентов и школьников размещали, как правило, в местной школе или во дворе музея в палатках. Меня поражала папина эрудиция во всем. Он мог говорить со всеми на разных языках и на любую тему. Разбирался в литературе, истории, поэзии, в живописи, в юриспруденции, в политике и т.д. Отец со всеми был на равных и ни малейшего намека на преклонение и подобострастие перед известными людьми, чинами и рангами. Он никогда не казался маленьким (при росте 162 см) даже среди высоких людей. Всегда прямая спина, гордо посаженная голова с большим открытым лбом с черной кудрявой шевелюрой на голове с редкой сединой и изучающий доброжелательный взгляд пытливых глаз. Мне казалось, что его знают все. Во всяком случае, в Чувашии или Башкирии. При знакомстве с незнакомыми людьми мне достаточно было сказать, кто мой отец и все знали, о ком идет речь. Если не знали лично, то обязательно слышали. При встречах с односельчанами и знакомыми его всегда называли по имени отчеству и уважительно здоровались. Помню, как прощаясь с людьми или уходя, папа всегда снимал шляпу со словами «Честь имею!». Эту честь он пронес через всю свою нелегкую жизнь.
Отец красиво курил трубку. Особенно в задумчивости. Однажды я даже поймал себя на мысли, что если когда-нибудь закурю, то обязательно трубку. Правда так и не закурил. Приезжая в родительский дом, мы привозили хороший курительный табак. Особенно ему нравилось «Золотое руно» в золотистой коробочке.Этот табак мама разрешала курить даже дома. До сих пор помню этот тонкий аромат. Справедливости ради надо сказать, что сигареты под одноименным названием не идут ни в какое сравнение. Думая о чем-то серьезном, папа часто забывал, что уже в трубке кончился табак, и когда вспоминал, что хочет курить, начинал искать трубку и привлекал к поиску всех нас, и мы искали до тех пор, пока не найдем или кто-нибудь не обнаружит ее у отца во рту.
Отец умел делать все своими руками. Все экспонаты в музее оформлял для экспозиции сам. Даже туалет во дворе был сделан им так, что посетители в нерешительности уточняли назначение уборной, показывая на красивое деревянное сооружение в глубине двора. Он очень бережно относился к инструменту. Нам часто доставалось, если мы без спроса брали его. (Отец был строгим воспитателем своих детей). Однажды он меня застал у верстака с рубанком в руках. Мне было лет 12. Я пытался строгать доску. Сердце ушло в пятки в ожидании справедливого наказания. Он внимательно посмотрел на мое «творение», на стружку у ног. Но, к моему удивлению, вместо нравоучений, показал, как надо стоять и выводить рубанок при стружке с доски, чтобы не потерять качество и геометрию. Погладил меня по голове и разрешил пользоваться всем инструментом без его разрешения. Помню, как был счастлив, и меня «распирала» гордость. Я благодарен отцу за полученные знания во многих областях человеческой жизни.
Я никогда не видел отца пьяным, хотя на праздниках, он как обычно, был в роли тамады и всегда говорил красивые тосты, запивая их, по российскому обычаю, напитками наравне со всеми. Зато при этом видел, как он помогал дойти некоторым гостям, намного крупнее себя, до их домов.
Отец был чуть ли не единственным в округе фотографом. И сейчас в семейных альбомах сотен людей можно увидеть качественные снимки работы отца. У него были лучшие фотоаппараты, начиная со студийной «гармошки» на треноге с темным покрывалом и кончая маленькой немецкой «лейкой». Меня отец научил фотографировать с 9 лет, и эта страсть сохранилась на всю жизнь. Когда наступила цифровая эпоха, я, сидя за компьютером редактируя очередной снимок, всегда вспоминаю отца. Мне кажется, что достижения, достигнутые в этой области за столь короткий промежуток времени, не просто было бы осознать и «переварить» даже отцу. И всегда жалею, что ему не удалось увидеть все это и самому насладится этим творчеством. Не сомневаюсь лишь в том, что и здесь он был бы на переднем крае…».